Глава I.
Северная война до вторжения
шведской армии в пределы России. 1700–1708 гг.
30
В некоторых старых работах совершенно неверно говорится, на основании
неточного сообщения в "Журнале" Петра, будто царь получил впервые в декабре 1706
г. "неожиданное" известие о "тайном" заключении мира между королем Августом и
Карлом XII{149}. Мы видели, что Петр узнал об этом уже
очень скоро после события, и в декабре 1706 г. ровно ничего "неожиданного" в
этой устаревшей новости для царя не было. Если бы у Петра могло остаться
какое-нибудь сомнение относительно того, что отныне польская шляхта враждебна не
только в тех местах, которые признают королем Станислава Лещинского, но и там,
где "можновладство", магнаты стоят на стороне России, то были происшествия,
чувствительно напоминавшие об этом царю.[483]
---------------
{149} См. Устрялов Н. Петр Великий в Жолкве.— Древняя
и новая Россия. СПб., 1876, т. 1, стр. 5.
Шляхтич Вяжицкий (из дружественной шляхты) "зазвал в гости едучих" двух
русских офицеров Семеновокото гвардейского полка, сержанта и девять человек
солдат "и потом ночью спящих побил до смерти". Так донес Петру 11 февраля
фельдмаршал Шереметев, а Петр уже 13 февраля пишет князю В. Л. Долгорукому, что
этих семеновских офицеров и солдат он "с молодых лет с собою ростил" и "зело
печално" царю это злодеяние. Петр приказывает Долгорукому обратиться к польским
властям ("дружественным" России не меньше шляхтича Вяжицкого) и сообщить, что
если русских "так здесь станут трактовать, то наперет контровизит зделаем и чтоб
посланы были немедленно указы везде, чтоб того не дерзали, iбo ежели бы сего
убойцу (sic. — Е. Т.) не сыщут, то мы на всем повете сию кроф (sic. —
Е. Т.) будем сыскивать"{150}. Угроза повлияла,
убийцу и его товарищей привели к Шереметеву, и их казнили. Среди таких
впечатлений жил Петр в Жолкиеве, а солдаты — в Люблине, Жолкиеве и других
городах Польши. Без "контровизитов", которыми грозил Петр, дело никак не могло
обойтись. Князь Михаил Вишневецкий с целой литовской армией неожиданно покинул
сторонников России и перешел к Станиславу Лещинскому, т. е. к шведам. В городе
Быхове, тоже перешедшем на сторону Станислава, находился воевода Синицкий, и
пришлось долго (около месяца) осаждать Быхов. Еще 24 марта (1707 г.) Синицкий
горячо уверял Петра в своей непоколебимой верности, находил недостаточно пылким
традиционное "па-дам до ног" и писал: "подстилаюся под маестат вашего царского
величества со всем почитательством"{151} , а между тем уже
31 марта Петру привелось сообщить Родиону Христиановичу Боуру следующее: "Понеже
подлинно здесь известно, что как гетман Вишневецкой, так и генерал Синицкой
конечно приняли сторону Станиславову, того ради надлежит на оных бодрое око
иметь и, яко от неприятелей, быть весма в твердой осторожности"{152}. Но око Боура, очень хорошего и оперативного генерала, на
этот раз оказалось недостаточно "бодрым": "достать Синицкого" никак не удалось,
пришлось предпринять долгую и нелегкую осаду, с штурмами, подкопами под стены и
взрывами их и т. д. Синицкий начал свою новую деятельность с того, что
неожиданно напал на русский отряд, везший 40 тыс. руб. казенных денег (по другим
показаниям. — 30 тыс.), отряд почти весь перебил, а деньги забрал. Он надеялся,
заперевшись в Быхове, дождаться там помощи от шведов. Но не дождался. Быхов был
взят в начале июня и почти весь сожжен, а Синицкого препроводили в Москву,
откуда он уже не вышел. Город Быхов лежал на прямом пути из Польши в Москву, и
если бы шведам удалось его выручить, то угроза шведского нападения, и без того
висевшая над Россией, очень бы усилилась. Расправой с Быховым [484] был уничтожен важный опорный пункт ожидаемого шведского
нашествия.
---------------
{150} К кн. Василию Лукичу Долгорукову. Из Жолкви
(sic —
Е. Т.), в 13 д. февраля 1707 г.— Письма и бумаги,
т. V, стр. 75—76, № 1573. {151} [Синицкий — Петру I]. Из Быхова, марта 24 дня
1707 г.— Там же, стр. 461. {152} Статья Родиону Христиановичу Боуру 1707г.,
марта 31.— Там же, стр. 169, №1657.
Таково было неспокойное жолкиевское сидение 1707 г. Петр неоднократно издавал
грозные повеления о том, чтобы русские войска не смели обижать поляков, стоящих
на стороне России, но отношения не улучшались. И становилось ясно, что, если
даже посадить на польский престол венгерского князя Ракочи, или принца Евгения
Савойского, или Якуба Собесского, или какого-нибудь другого кандидата, особого
от этого толку не будет. Наибольшее, чего можно достигнуть, это безопасного
пребывания русского войска в той или иной местности. Но об активной помощи
русским не могло быть и речи. И тут не помогло и то, что Петру удалось склонить
папу Климента XI отказать в признании Станислава королем польским. Климент XI не
расположен был к прямолинейному простестантскому пиетисту Карлу XII, считавшему
себя, подобно обожаемому им предку Густаву Адольфу, призванным активно бороться
против католической церкви в Саксонии, Силезии, Польше.
С внешней стороны дело было поставлено так, что нового короля должны были
избрать сами поляки.
Когда царь сидел в Жолкиеве, в г. Люблине, занятом русскими войсками, заседал
"сейм", на который собрались магнаты и шляхтичи, враждебные Станиславу
Лещинскому и шведам. Люблинский сейм производил мало впечатления в Европе.
Кандидаты один за другим либо отказывались, либо их самих, пообдумав, Петр
отстранял. Люблинским голосованиям против Станислава, торжественным обещаниям и
заверениям царю никто серьезного значения не придавал: "Царю предстоит
утомительная игра (a weary game to manage), потому что, может быть, поляки
своими открыто проводимыми интригами в его пользу только стремятся под рукой
выговорить для себя более выгодные условия у Станислава. Потому что полагаться
на самые торжественные их заверения — это все равно, что опираться на сломанную
палку, которая может пронзить опирающуюся на нее руку"{153}
, — так писал Витворт в Лондон 1 января 1707 г., т. е. через три дня после того,
как царь прибыл в Жолкиев, где и засел надолго, причем одной из главных его
целей была поддержка люблинского сейма и выбор нового короля. Но ничего из всех
этих сборов и намерений не вышло.
---------------
{153} М. Whitworth to the right honourable M. secretary Harley. Moscow, 1/12 January
1706—7.— Сб. РИО, т. 39, стр. 354—355, № 97.
В зиму 1707 г. русское правительство, учитывая трудность положения и
одиночества в страшном единоборстве с могущественнейшим врагом, искало союзов,
шло на всякие милости и любезности по отношению к враждебным Станиславу
Лещинскому полякам, выражало готовность к миру с Карлом, но в одном было
совершенно непреклонно: балтийских завоеваний [485] своих
не отдавать ни за что: "А чтобы нам всего взятого уступить, о том крепко
посланникоф обнадежь, что ни по которому образу того не будет, что господь бог
чему ни изволит быть, понеже хуже сего нечему быть"{154}.
То есть уступка на Балтике была бы хуже всего, даже хуже грозящего нападения
Карла XII на Украину и на Смоленск и Полоцк.
---------------
{154} К Петру Павловичу Шафирову. 1707 г., января 27.—
Письма и бумаги, т. V, стр. 51, № 1542.
|