Энглунд Петер

Полтава: Рассказ о гибели одной армии

19 декабря 2010 года исполнилось 170 лет со дня основания Петровского Полтавского кадетского корпуса.

Все выпускники в новой версии сайта.

 

Меню: Полтава: Рассказ о гибели одной армии; Бібліотека
  Версія для друку   На головну

Энглунд Петер. Полтава: Рассказ о гибели одной армии - Подготовка к сражению. 7. Шведское командование держит военный совет

Список иллюстраций

Подготовка к сражению

8. В воскресенье вечером

Военный совет закончился к четырем часам пополудни. После этого в монастырь был вызван генерал-квартирмейстер армии, полковник Аксель Юлленкрук. В сенях его встретил Реншёльд, который повел его дальше, в келью короля, где монарх лежал в постели. Фельдмаршал объявил о решении перейти в атаку и приказал Юлленкруку разделить пехоту на четыре маршевые колонны. Потом Юлленкрук получил от Реншёльда ordre de bataille — план, который показывал расстановку частей в будущем сражении. Юлленкрук мгновение постоял молча у постели короля. Грубый фельдмаршал, повысив голос, спросил, понимает ли он, как выполнить задание, но король немного раздраженно перебил его: «Да-да, Реншёльд, он все знает». Именно Реншёльд вместо прикованного к носилкам короля должен был быть главнокомандующим в сражении. На его плечах лежала огромная ответственность, он знал это и реагировал на ее гнет привередливостью, мрачностью и нервозностью.

Карл Густаф Реншёльд был бесцветный блондин с повелительной внешностью: заостренный нос, маленький рот и холодный взгляд. Умелый и бывалый военный, сурово и усердно служащий королю и короне, сдержанный, сильный, холерического темперамента. По отношению к сослуживцам и подчиненным выказывал недружелюбное высокомерие. Пятидесяти семи лет, родом из Штральзунда в шведской Передней Померании, где его отец был членом государственного суда. Учился в Грайфсвальде и Лунде, но скоро выбрал путь меча. Во время Сконской войны в 70-е годы XVII века с полнотой проявил способность командовать и бесстрашие в бою. По службе продвигался быстро. Подполковником стал в 26 лет. Он был в высшей степени компетентен как полководец. Пожалуй, его самым большим подвигом на сегодняшний день была великая победа под Фрауштадтом зимой 1706 года, когда единственный корпус под его началом практически уничтожил небольшое саксонско-русское войско. В этой битве Реншёльд ясно показал свою силу как полководца. При этом же случае он показал также и кое-что другое: жесткую и холодную беспардонность, граничащую с жестокостью. А именно, после битвы отдал приказ казнить всех взятых в плен русских. В заключительных фазах сражений вражеские солдаты, которые еще стояли на ногах, бросали оружие, обнажали головы и взывали о прощении. Саксонских солдат щадили, но русским не приходилось ждать никакой милости. Реншёльд приказал поставить шведские отряды кольцом, внутри которого собрали всех взятых в плен русских. Один очевидец рассказывает, как потом около 500 пленных «тут же без всякой пощады были в этом кругу застрелены и заколоты, так что они падали друг на друга, как овцы на бойне». Трупы лежали в три слоя, размочаленные шведскими штыками. Часть объятых ужасом русских, пытаясь избежать такой судьбы, выворачивали свои мундиры наизнанку, красной подкладкой наружу, чтобы таким образом сойти за саксонцев. Но их хитрость была разгадана. Другой участник сражения рассказывает: «Узнавши, что они русские, генерал Реншёльд велел вывести их перед строем и каждому прострелить голову; воистину жалостное зрелище!» Это была необычная и отвратительная акция. Хотя обе стороны неоднократно оказывалась способными, явно не терзаясь муками совести, убивать беззащитных пленных, больных и раненых, бойне при Фрауштадте не было равных в те времена, как по масштабам, так и потому, что совершалась она с холодным расчетом. Без сомнения, можно предположить особую жгучую неприязнь, направленную именно против русских, неприязнь, которая уже в те времена имела исторические корни. И все же, по всей вероятности, зверский приказ Реншёльда не был отдан в состоянии аффекта, а был, напротив, глубоко продуман. Таким образом он избавлялся от толпы обременительных пленных, которые, в отличие от саксонцев, имели мало цены как перевербованные ратники в собственном войске. В то же время Реншёльд хотел на судьбе этих несчастных русских преподать урок другим, сделать ее устрашающим примером.

---------------

К с. 76 ...выворачивали свои мундиры... красной подкладкой наружу — Еще до сражения саксонцы посоветовали русским, чтобы не отличаться от них самих, вывернуть мундиры наизнанку.

В эти июньские дни Реншёльд, вероятно, сильно страдал от последствий ранения, полученного во время кошмарного штурма Веприка в январе, что не улучшало его и без того нервозного настроения. (Эта рана в конце концов и свела его в могилу.)

После того как фельдмаршал сорвал свое раздражение на Юлленкруке, тот спросил, должна ли пехота идти направо или налево. Реншёльд ответил «налево», после чего повернулся к лежащему в постели Карлу и сказал, что пойдет сейчас к кавалеристам и организует их выступление, раз уж Юлленкрук позаботится о выступлении пехоты. Он спросил короля, нет ли у того еще каких-нибудь приказаний. Карл ответил, что нет, и Реншёльд, за которым по пятам следовал Юлленкрук, вышел из комнаты. Юлленкрук сел в соседнем помещении, где жил один из лакеев, и стал намечать разбивку на колонны.

К обеденному времени перед монастырем собралась большая часть высших офицеров армии. Левенхаупт тоже вылез из-под балдахина своей кровати и пришел сюда. Реншёльд, широкими шагами вышедший из здания, подозвал к себе генерала и пригласил его сесть на скамью под окном королевской кельи. Оба высших военачальника были людьми гордыми и горячими; обоим не приходилось прилагать больших усилий, чтобы наживать себе врагов, и потому не было ничего удивительного, что к этому времени они успели уже не раз крепко повздорить между собой. Обидчивый генерал и грубиян-фельдмаршал не слишком хорошо ходили в одной упряжке, и между ними давно уже существовала острая до боли неприязнь. Однако же сейчас это было незаметно, потому что оба принуждали себя к обмену изысканными любезностями. Потом Реншёльд быстро перешел к делу: решено предпринять атаку, и Левенхаупт должен командовать объединенной пехотой. Генерал получил соответствующие распоряжения и копию диспозиции. Когда начнет смеркаться, его пехотинцы должны построиться в четыре колонны. Левенхаупт знал, что построить полки в темноте будет трудно, тем более, что лагерю пехоты в силу характера местности был присущ некий беспорядок. Поэтому он попросил у Реншёльда разрешения вывести полки немедленно и одновременно построить их требуемыми колоннами. В этой просьбе ему было решительно отказано. Нельзя выводить войска средь бела дня, если мы хотим действительно застигнуть русских врасплох, ни в коем случае нельзя дать им заметить, что в шведском лагере что-то готовится. На этом они расстались.

Юлленкрук закончил с разбивкой на колонны, вернулся к королю и дал ему бумаги. «А фельдмаршал-то думал, что вы не сумеете колонны составить», — с улыбкой сказал Карл, беря лист. Бегло просмотрев бумаги, он приказал Юлленкруку раздать их генералам. Когда генерал-квартирмейстер вышел из монастыря, Реншёльда уже не было — он ускакал. Однако Левенхаупт все еще сидел на скамье под окном, собрав вокруг себя генерал-майоров, командовавших пехотой. Юлленкрук передал ему свои бумаги и попросил зайти к королю за дальнейшими распоряжениями. Как только Левенхаупт вышел, услышав распоряжения из уст самого короля, он отправился вместе с генерал-майорами в палатку, служившую королю столовой. Там, в тенечке, высшим офицерам было приказано переписать планы разбивки на колонны.

Реншёльд поскакал по плоской равнине на запад, к вытянутому в длину лагерю кавалерии, который расположился примерно в полумиле к западу от города. Прибыв туда, он разыскал командиров и дал им инструкции: предполагалось использовать при атаке всю конницу (кроме семи полков, которые должны были оставаться на месте и защищать обоз). Движение должно было осуществляться шестью колоннами. Когда начнет смеркаться, должен быть отдан приказ седлать коней и одновременно перевести весь обоз, соблюдая должный порядок и в полнейшей тишине, в другое место, на несколько километров южнее, у деревни Пушкаревка. Остальным стоять наготове, чтобы по приказу тут же двинуться колоннами через поле на русское войско и его укрепления.

Отдав все эти приказы, Реншёльд ускакал прочь в лучах предзакатного солнца, возвращаясь в монастырь. Назначенный командовать правым флангом кавалерии, генерал-майор Карл-Густаф Крёйц, хорошо знал непроглядную темень украинской ночи и потому попытался подготовить тяжелый ночной поход.

Вместе с ротмистром он выехал на небольшую рекогносцировку, чтобы наметить хорошие ориентиры на местности. Всем командирам полков тоже были розданы копии диспозиции. В эту ночь нельзя было допустить никакой ошибки.

Вернувшись в ставку главнокомандующего, Реншёльд пообедал вместе с другими высшими офицерами в королевской столовой. Сам Карл поел в одиночестве. Теперь, когда нажали на пусковую кнопку, военная машина уже начала вибрировать и пыхтеть. Магические слова о том, что король решил напасть на русских, и связанные с этим распоряжения быстро распространились, охватывая ступеньку за ступенькой военной иерархической лестницы: от командующих флангами и полковых командиров через батальонных и ротных до унтер-офицеров и, наконец, солдат, рабочего люда, обозных и штатских. Повсюду кругом, на квартирах, в палатках, под открытым небом и в необозримой толчее обозных фур лихорадочно закипела жизнь. Отсеивались солдаты, не годные для битвы. Как только смеркнется, больных, калек и раненых, а также безлошадных кавалеристов, вместе со всем обозом, статскими и почти всей артиллерией отошлют прочь в деревню Пушкаревка. Воины, у которых были с собой семьи, также отсылали их в этот сборный пункт. Сорокапятилетний капитан Хенрик Споре из прихода Нодендаль северо-западнее Обу12 был одним из них. Он сильно беспокоился за своего юного сына Хенрика Юхана и отослал его в Пушкаревку. В своем дневнике он прокомментировал разлуку кратким «Да поможет ему Бог». Пройдет много времени, пока он вновь свидится с сыном. В сборном пункте предполагалось устроить для защиты ограду из повозок. Выделялись также люди для защиты обоза: это были, кроме уже упомянутых кавалеристов и артиллерии, еще примерно 3 000 запорожцев.

---------------

12 Финляндский город Турку, в шведском варианте обычно известный у нас как Або.

Среди нескольких тысяч больных и раненых, которых собрали для того, чтобы увезти, был гвардейский прапорщик всего лишь семнадцати лет от роду, Густаф Абрахам Пипер. Он вступил в армию в прошлом году, как раз вовремя, чтобы принять участие в походе на Россию. Поход обернулся для юноши отнюдь не парадным маршем. С самого начала его стали преследовать болезни, и то, что он долгое время не имел другого пропитания, кроме жестких сухарей, репы, брусники и водки, не способствовало их излечению. К новому году он стал так плох, что его пришлось везти в карете. В ночь на 23 декабря карета Пипера застряла в неразберихе брошенных повозок, запутавшихся в упряжи лошадей и окоченелых трупов под Гадячем. Было ужасно холодно. Его возница замерз насмерть, а сам мальчик сидел закутанный в шерстяные одеяла, натянув на голову шинель. Через какое-то время ему составил компанию камердинер его полковника, которому некуда было деться в снегу, потемках и стуже. Но он сразу же ушел, забыв задернуть за собой полог, так что холодный ветер с воем задувал в карету. Так и сидел Пипер, отданный на волю ветра, до самого сочельника, когда наконец пришел его собственный денщик и помог ему добраться до города и до полкового лазарета. Оказалось, что он отморозил ноги. Скоро от них стало отпадать почерневшее мясо. Пришлось щипцами отрезать ему пальцы на ногах. Ему посчастливилось избежать более обширной ампутации, но ценой страшных мучений: ему долгое время вырезали и выщипывали пораженные части ступней. С тех пор из-за искалеченных ног его перевозили, как, тюк. Теперь Густаф Абрахам велел уложить себя в карету. Вместе с другими в обозе он мог только ждать, что будет дальше, и с нетерпением навострить уши, чтобы услышать, когда начнется бой.

Сообщили пароль, который будет применяться в битве. Он понадобится, если в бою будет трудно отличить друга от врага; в пределах одной армии мундиры отдельных частей довольно сильно разнились, а видимость часто бывала плохая. Как обычно, пароль был «С божьей помощью». Разослали вестовых к разным малочисленным караулам с приказом, чтобы они вернулись и немедленно присоединились каждый к своей части. У Булановки, деревни в двенадцати километрах южнее Полтавы, рядом с Ворсклой, находился один из таких караулов. Им командовал двадцатичетырехлетний подпоручик из Стокгольма Карл Роланд, а состоял отряд из тридцати драгун полка, которым командовал Ельм. Задачей отряда было добывать провиант для своего полка и одновременно держать на расстоянии рыскающие кругом казачьи разъезды. Возле Булановки находился один из лучших бродов через Ворсклу, и маленький отряд к тому времени имел на своем счету немало стычек. В Булановку поскакал генерал-адъютант — кстати, одна из безусловно опаснейших должностей в армии, когда дело доходило до боя, — молодой капитан Нильс Бунде. Он сообщил Роланду и его солдатам, что они немедленно должны возвращаться в Полтаву. Для Роланда приказ пришел совсем некстати. Дело в том, что он не позаботился взять с собой в Булановку своих сменных лошадей, а теперь не было времени заехать за ними. (В бой обычно все офицеры брали с собой сменных, или запасных, лошадей под присмотром денщиков. Эти лошади служили для замены раненых или убитых животных.) Теперь Карл Роланд останется в сражении без запасной лошади, и, хотя сейчас, возвращаясь в город, он еще не знал этого, ее отсутствие чуть не будет стоить ему жизни.

Когда король закончил трапезу, началась проповедь. Потом Карл, лежавший на походной койке и окруженный многочисленными гостями, велел, чтобы его вынесли из кельи. Короля на койке обнесли кругом, чтобы он лично мог наблюдать за приготовлениями к походу.

Через некоторое время сделали остановку на лугу ниже монастыря, где было расположение гвардии. Король говорил то с одним, то с другим. Его раненую ногу осмотрела небольшая группа специально избранных врачей, которых выделили, чтобы они наблюдали ее во время предстоящей битвы. Главным среди них был Мельхиор Нейман, эскулап, который лечил короля и раньше в связи со сложным переломом ноги под Краковом в 1702 году. Двое других были Якоб Шульцен и полковой врач Густаф Больтенхаген. Когда короля перекладывали, он опирался раненой ногой на колено тафельдекера Юхана Хюльтмана. Юхан был старый верный слуга, который обычно развлекал монарха сказками и анекдотами, а в этот вечер получил поручение нести необходимые лекарства своего господина.

В восемь часов вечера к людям, окружавшим королевские носилки, присоединилось отделение гвардейцев. Это были 24 специально отобранных надежных парня. Среди них был рядовой по имени Нильс Фриск; он уже один раз нес королевские носилки раньше, это было в связи с вышеупомянутым переломом ноги. Фриск поступил под белые знамена гвардии с самого начала войны и, как испытанный ветеран, получил причитающуюся ему долю недугов и ран, которые столь щедро раздает своим участникам война. Он до сих пор страдал от скверной огнестрельной раны в левой ляжке, полученной в сражениях на Двине в 1701 году, в битве при Головчине ровно год назад русская пуля прошла насквозь через его правую кисть (следует отметить, что калибр у мушкетов в те времена был очень крупный, около 20 миллиметров), и мизинец и безымянный палец на этой руке остались с тех пор парализованными. Нильс Фриск и его 23 солдата должны были вместе с 15 драбантами под командой лейтенанта Юхана Ертты служить личной охраной короля. Простые синие плащи с желтыми обшлагами и желтой подкладкой — форма рядовых лейб-гвардейцев — составляли резкий контраст с блестящими одеяниями драбантов, голубыми с золотом. Задачей этих солдат было в первую очередь играть роль живого пулеуловителя вокруг Карла; в точности как в пехоте, где, как правило, выделялись гренадеры, которые должны были идти впереди или по бокам военачальника, гвардейцы или драбанты должны были своими телами принимать пули, предназначенные для их верховного начальника — короля. Это доказывает, что не было особой веры в слух, будто пуля короля не берет и, следовательно, он неуязвим. (Ходили истории, что в юности его заколдовала одна ведьма, сделав неуязвимым для пуль.) Задача, выпавшая на долю Фриска и его товарищей, была крайне опасной, им предстояло быть растерзанными и умереть вместо короля. Король был самодержавным монархом, получившим свою верховную власть на земле от самого Господа Бога. Его благополучие в глазах генералов и, вероятно, в глазах многих солдат значило неизмеримо больше, чем жалкая жизнь нескольких несчастных рядовых; их можно было принести в жертву.

Короля не понесут в сражение на руках, вместо этого его повезет пара белых жеребцов в конных носилках, которые смастерили парни из Муры, Далекарлийского полка. Носилки были укреплены между двумя лошадьми, составлявшими тандем, и на них поднимут походную койку с шелковыми матрасами, самодержавного короля и все прочее. По восемь солдат пойдут рядом с экипажем с каждой стороны. Переднего коня поведет в поводу не какой-нибудь наездник или конюх из штата Королевских конюшен, а лично Нильс Фриск.

Потом потянулось ожидание. Серый сумрак начал сгущаться над местностью. Граф Пипер присоединился к людям, окружавшим короля. Вместе с Реншёльдом он уселся на землю. Большая часть генералитета и высшего офицерства толпилась вокруг носилок. Люди сидели на земле, завернувшись в свои плащи, или кое-как прикорнули, надеясь урвать часок сна. Лошади стояли оседланные, готовые к бою. Между тем как тени переходили в сумерки, а сумерки сгущались в тьму, люди кругом, в лесах и на лугах, на биваках и в палатках, ждали сигнала к выступлению.

Единственный более или менее громкий шум за эти долгие часы во мраке был звук одиночных выстрелов на севере, ближе к реке. Валашский полк, воинская часть легкой кавалерии под командованием полковника Сандула Кольцы, насчитывавшая примерно 1000 шпаг, выдвинулся вдоль хребта, тянувшегося параллельно Ворскле, по направлению к деревне Яковцы, находившейся точно на юге от укрепленного лагеря. Там стояло довольно большое соединение русской пехоты и кавалерии. (Возможно, участвовала и рота конных егерей, составлявшая 130 солдат, легкое соединение, которое часто использовалось в разведывательных предприятиях.) Целью этого маневра было отвлечь внимание русских от движения армии. В остальном царили тишина, темень летней ночи и ожидание.

Около одиннадцати часов спящих разбудили. Призыв разорвал тишину, передаваясь над головами еще не совсем проснувшихся солдат: «Подъем, подъем, выступаем». Это и был сигнал, которого ждали. Вестовые были посланы в разные лагеря пехоты и конницы с приказом о выступлении. Задремавший Левенхаупт проснулся от призыва и вскочил. Он кликнул своих денщиков и приказал им бежать вперед, не дожидаясь его, и проследить, чтобы его лошади были готовы. Постой генерала, с лошадьми и солдатами, был в 400 метрах. Придя туда, он вскочил на коня и поскакал обратно, чтобы поймать Реншёльда. Разумеется, он не нашел его в непроглядной тьме. Выход пехоты из биваков не обошелся без путаницы, и последующее построение в колонны тоже скоро превратилось в неразбериху. Согласно плану каждый батальон имел свое место в одной из четырех колонн. В темноте возник беспорядок, и часть соединений оказалась не на своих местах. По этой причине Левенхаупт приказал тотчас же прекратить уже начавшееся движение. Он провел тщательное перераспределение частей в колоннах, чтобы все точно соответствовало плану. Это может показаться формализмом, но на самом деле такая мера была совершенно необходима. Диспозиция, ordre de bataille, была построена исходя из порядка частей в колоннах. Если бы здесь были допущены ошибки, развертывание сил для боя стало бы затруднительно и заняло бы слишком много времени, чего, разумеется, следовало избежать, поскольку в подобном положении быстрота имела решающее значение. В то время пока происходила эта работа, из темноты возник Реншёльд, в высшей степени возмущенный такой, на его взгляд, ничем не обоснованной задержкой. Он нашел Левенхаупта и сердито заорал на него: — Где вы, черт возьми, околачиваетесь, — и прибавил: — Никто вас найти не может, вы что, не видите, что получилась настоящая конфузия?» Левенхаупт указал в свое оправдание на темень и на беспорядок в лагере и добавил, что, кстати, он весь вечер просидел у носилок короля. Но Реншёльд отмахнулся от его оправданий и вместо этого спросил, какой полк пойдет следующим в колонне. Генерал сказал, что не знает, он только что подошел к колонне, и ему нужно спросить. Этот ответ рассердил холерика Реншёльда еще больше, если это только было возможно. Он разразился градом упреков: «Да, вот вы какой, вы не заботитесь ни о чем. Мне от вас никакой помощи или пользы, никогда я не думал, что вы окажетесь таким, я мнил о вас совсем, совсем другое, однако ж теперь вижу, что все это вздор». Левенхаупт пытался помешать его тирадам, вяло защищался и говорил, что обвинения незаслуженны. Он обещал, что сделает все в точности, как хочет Реншёльд, если только тот ясно скажет, чего именно он хочет. Эту речь фельдмаршал прервал брюзгливым «Лучше уж я все сам сделаю». (Вопреки своей речи, генерал, конечно, в большой степени был виноват в неудачном выступлении из лагеря и распределении солдат по колоннам. Он явно недостаточно тщательно все подготовил. В часы, предшествовавшие выступлению, когда он коротал время в пассивном ожидании, не позаботившись даже о готовности собственных лошадей, он, пожалуй, слишком явно проявил себя как флегматик.) Через какое-то время офицеры навели порядок в колоннах, и снова все было готово к маршу. Обоз и всякий праздношатающийся люд были либо уже в Пушкаревке, либо должны были вот-вот туда прийти. Но некоторые небольшие группки составляли исключение, они продолжали оставаться где-то поблизости от монастыря.

Несмотря на то, что было потеряно столько драгоценного времени, устроили богослужение. Это была центральная часть в очень важной психологической подготовке каждого сражения. Тем, кто в последние дни не причащались, как правило, в подобных случаях приказывалось причаститься. Была даже специальная молитва, которую следовало читать, как указывалось в Военном уложении, «когда предстоял поход либо при других опасных случаях»: «Дай мне и всем тем, кто вместе со мной будет сражаться против наших неприятелей, прямодушие, удачу и победу, дабы наши неприятели увидели, что Ты, Господь, с нами и сражаешься за тех, кто полагается на Тебя». Непосредственно перед большими сражениями, кроме того, еще всегда пели псалом 96, стих 6.

С надеждой на помощь зовем мы Творца,
Создавшего сушу и море,
Он мужеством нам укрепляет сердца,
Иначе нас ждало бы горе.
Мы знаем, что действуем наверняка,
Основа у нашего дела крепка.
Кто может нас опрокинуть?

Центральной темой молитв и псалмов, которые применялись перед битвой, как раз и был призыв к храбрости и прямодушию, пожелание, чтобы Бог укрепил сердце в груди у солдата; боязнь и страх необходимо было приглушить. Страх, без сомнения, был у каждого в эти черные ночные часы. Сражения всегда были очень кровавыми. (Опыт ветерана не особенно сильно помогал, поскольку большие битвы происходили достаточно редко. Обычный воин, возможно, участвовал в трех-четырех битвах за всю свою жизнь. Между ними часто проходило несколько лет, так что возможности набраться опыта и приобрести сноровку на поле боя не было.) Задача богослужений состояла в том, чтобы внушить солдатам, что война и битва были Божьей волей, что именно Бог в конечном итоге решает, кто победит в сражении и кому суждено умереть. Следовало заставить воинов принять войну и смерть, чтобы не взял верх их инстинктивный порыв спастись.

В час ночи, когда богослужение закончилось, вся пехота снова пришла в движение. Одна рота примыкала к другой; не издающие ни звука барабанщик и трубач шли впереди, за ними капитан во главе первых отрядов мушкетеров по пятьдесят человек в каждом. Далее шли два отряда пикинёров, между которыми шагал прапорщик, несущий ротное знамя, а за ними следовали остальные два отделения мушкетеров, возглавляемые лейтенантом. Примерно так выглядели они все, ровно 70 рот пехоты, входившие в состав 18 батальонов. Колонна за колонной трогалась с места в молчании. Первая пехотная колонна под командованием генерал-майора Акселя Спарре состояла из двух батальонов Вестманландского полка по 1 100 солдат в каждом; Нерке-Вермландского полка, также из двух батальонов, в сумме 1 200 солдат; за ними следовал основательно сокращенный Йончёпингский полк, единственный батальон которого включал всего лишь 300 рядовых. Вторая колонна, под командованием генерал-майора Берндта Отто Стакельберга, состояла из двух слабых батальонов Вестерботтенского полка, примерно по 600 человек в каждом; слабого Эстергётландского пехотного полка, в который входило только 380 солдат, собранных в один батальон; двух батальонов Уппландского полка, по 690 человек в каждом. За ними шли по пятам генерал-майор Роос и его третья колонна, где авангард составляли два батальона Далекарлийского полка по 1 100 человек, от них не отрывались два батальона пехотинцев лейб-гвардии. В следующей за ними четвертой и последней колонне, под началом генерал-майора Лагеркруны, находились остальные два батальона гвардии. Всего лейб-гвардия насчитывала около 1 800 человек. Посреди лейб-гвардии передвигался на своих белоконных носилках король, тесно окруженный драбантами и сопровождаемый многочисленной свитой. Последними шли Кальмарский и Скараборгский полки, каждый состоял из одного-единственного батальона примерно в 500 солдат. Вместе взятые около 8 200 пехотинцев тяжелой поступью уходили в ночь.

С того мгновения, как солнце исчезло за горизонтом, шведская кавалерия стояла наготове с оседланными конями. Двое вестовых, которые были посланы к ней с приказом о выступлении, Якоб Дюваль и Лоренц Крёйц, потратили примерно полчаса, чтобы проскакать полмили по равнине до лагеря кавалерии. Сразу же, как только прозвучал сигнал, около двенадцати часов в полки полетел приказ «По коням». Все прошло тихо и эффективно.

Кавалерия состояла из 14 полков плюс корпус драбантов. Часть составляли восемь «чисто» кавалерийских полков: лейб-гвардии Конный полк, полк лена Обу, полки Смоланда и Нюланда, Эстергётландский, Северо-Сконский и Южно-Сконский драгунские полки, а также Уппландский резервный конный полк. Другую часть составляли шесть драгунских полков — конница, вооруженная мушкетами, которая могла выполнять функции пехоты: лейб-драгуны и Сконский драгунский полк, а также драгуны Ельма, Тоба, Дюккера и Юлленшерны. Всего было 109 эскадронов общей численностью примерно 7 800 человек, разделенных на шесть колонн. Когда все были в седле, колонны двинулись. Некоторые с удивлением обратили внимание на то, что не было богослужения, которым до сих пор никогда не пренебрегали. Уж не к беде ли это? Колонна за колонной уходила, без барабанов и труб: серые призраки, угольно-черные силуэты исчезали в ночной тьме.

Энглунд Петер. Полтава: Рассказ о гибели одной армии - Битва. 9. «Что ж, с Богом, будем продолжать»

 

 

Хостинг от uCoz